Псевдо-Дионисий Ареопагит

Именно непосредственное простодушие веры побуждает художника к исповеданию этой веры. Мастер хочет писать невидимое, чтобы сказать непроизносимое. Ведь мир Божественного – это мифологические проекции. Оказывается также, что священное является реальным. Это та самая особенная магическая, напряженная, значимая густота, онтологическая теснота, что доверху, до последнего сантиметра, заполняет поле его картины. Такая картина воплощает и исповедует идеалы восточной духовности, где чувствуются интеллектуальная осознанность, крепкая традиция и построение, а не только сама духовная и художественная озаренность, всплеск энтузиазма. Отсюда и чувствуются те знакомые черты классики, что здесь как-то по-новому одухотворены. Чувственная по своей природе живопись приобретает свое противоположное – сверхчувственное, идеальное, как будто в иконе, содержание. Это содержание настоящего духовного опыта.

Каждой картине присущи какое-то странное, как будто детское, лишь в легком контуре, античное упоминание и суровая прапамять, что сплошным цветным маревом, прямыми векторными интуициями направленны в южные миражи Египта или Вавилонии, Иудеи или Византии. Как будто из этих горячих миражей соткали фигуры странно одетых в ризы людей, что – диалогами, действиями – как раз сейчас творят историю – более того, Священную историю. Многолюдность полотен приводит к густоте смыслов, конфликтности хоров, величественной, драматичной, героической соборности. Это мир не душевный, который и является царством всяких изысканных искусств, а значительная, опасная, обжигающая, нестерпимая, сверхреальная среда мира слишком более значительного – мира духовного.   Здесь борьба и аскеза, напряжение и подвиг невиданного противостояния, здесь решаются окончательные вопросы о вечной жизни и спасении души.